SHUFFLE


1.noun
– шарканье
– тасование (карт)
– трюк, увертка
– перемена мест
2.verb
– волочить (ноги)
– шаркать (ногами)
– тасовать (карты)
– перемешивать, перемещать
– колебаться, вилять, хитрить, изворачиваться

Англо-русский словарь Мюллера, М., 1960

Как всегда, ссылки-отсылки. Метро Спортивная. Тучков мост. Странный столб с кольцом. Когда Спортивной не было, была аллея, изогнутые деревца у Князь-Владимира и, собственно — князь. Звонница, колокола. Колокола звонили с утра и вечером. Вечером, когда пора идти выпить в Д’Акти, утром, когда туман. От угла Талалихина до Д’Акти — три минуты неторопливо, то есть — сигарета. Тогда я ещё курил сигареты. Проспект Добролюбова, на нём — Новгородская птица. Излишне романтизировал — часть проспекта Добролюбова из домиков в стиле модерн, как люблю рисовать. На скамейке у собора увидел слепого с собакой. Попытался представить, как чувствует он. В сером доме на улице Изобретателя лампочки (Эдисона/Яблочкова) жили два человека — как две сестры наоборот, в квартире 12 и 13. Играли музыку. Сейчас понимаю — сказки, домики в стиле модерн, королева и рояль/пианино в кустах. Какая музыка, если всё по-другому. Но тогда пытался представить, что видят они из окон дома на улице изобретателей лампочки. Кажущиеся осмысленными передвижения их в городе, бытовые мелочи — что видел бы я, спрячься в глазу и не зная мотивации передвижений. Что было бы, если б мотивация вмиг исчезла. Портвейн Кавказ — и прозрачные, стеклянные мои глаза, бессмысленно слоняюсь я по Петроградской стороне, пытаясь повторить маршруты, движения в воздухе. Настороженно относился к запахам, лучше цвета. Всегда представлял цвета, как будто за человеком — шлейф цвета, как будто бы человек светится, а мой глаз — открытый затвор фотоаппарата. Сейчас люди уехали, музыка осталась на плёнках и на кончиках пальцев. Тогда думал, что гонит ветер желания, придумал говорить так, чтобы проще было понять, сейчас понимаю, что — нет, ветер — он прилетел-улетел, после влюблённости может быть немножко стыдно и всё, здесь же шаги — мои/чужие по проспекту Добролюбова закатаны в асфальт, в культурный слой на глубине полтора метра — и никаким бульдозером; нет ни троллей, ни королев, ни музыки, все разъехались, нет Д’Акти, нет портвейна Кавказ, нет ничего, меня тоже нет, только истории, которые и рассказать-то некому.

Королева Алиса
В каком-то городе, где я не был давным-давно, живет девочка Алиса. Она, наверное, догадывается о моем существовании – как и о том, что в одном из домов этого города спит Черный король, которому все это – и город, и я, и даже она, Алиса, снится. Если Алиса когда-нибудь прочитает эту историю – думаю, она решит, что либо я окончательно помешался на Кэрроле, либо, как всегда, мистифицирую. Но куда уж там мистифицировать – сегодня я расскажу эту историю заново – как будто я не писал ничего раньше. Может быть, в этом случае мне удастся с ней покончить навсегда.
Конечно, как и в любой бесконечной истории возникает вопрос – с чего начать?
Наверное, с момента Здесь и Сейчас, Now & Here, Nowhere. Потом история сама начнет разматываться – от абзаца к абзацу, по магическим гиперссылкам здесь, на бумаге – и в чудесном зеркале – в твоей голове. Сейчас я сижу в сортире и курю, глядя на карту города на двери. С такой же карты все и началось – попробуй отыскать на любой карте любого города места, где происходило что-то важное для тебя – и точки сложатся в какой-то узор главное – решить эту задачу, восстановить льва по когтю, найти правило – и тогда все шито-крыто, и никакая книга перемен тебя уже не спасет.
Вообще-то довольно просто погрузиться в то или иное описание реальности – наверное, все началось именно с Сенной площади. Я вышел из метро Сенная и свернул на Садовую улицу – был декабрь, мороз градусов двадцать. Наверное, такое случается с каждым, внезапное озарение – уже видел – или – точнее, когда-то увижу – будто бы в этот декабрьский вечер сошлись разные витки чудесной кинопленки, по которой я путешествую – я вдруг понял, что буду еще не раз стоять декабрьским вечером у магазина ОКЕАН и смотреть на башню, на машины, увязающие в снегу, иногда кто-то будет идти рядом, но я буду смотреть теми же глазами на ту же башню – мне, честно говоря, стало жутковато и я побежал — мимо магазина ОКЕАН, на набережную канала Грибоедова, под арку. Во дворе тусовались какие-то темные личности. Я закурил.
Наверное, тогда я понял про двери. Во дворе было несколько дверей, все с кодовыми замками. Очень странное ощущение – когда-то я буду работать почтальоном и поэтому я могу подобрать любой код с первого раза уже сейчас. Как лучник Дзен попадает не целясь. Я открыл дверь и вошел в подъезд. Было весьма засрано – сказывалась близость рынка. Я начал подниматься по лестнице – мимо дверей, выкрашенных в коричневый цвет – с замазанными табличками и звонками “прошу крутить”, мимо окон во двор, где темные личности что-то шумно обсуждали – к чердаку, засыпанному шлаком, на крышу , холодящую ладони и весьма скользкую – покрытую инеем крышу – как рыба, всплывающая на поверхность из довольно темных глубин – я сел возле слухового окна и увидел течения – кажется, разноцветные – течения времени и чужих настроений, поднимающиеся из форточек вместе с обрывками радиомузыки и телефонных бормотаний
Может быть как рыба, глотнувшая воздуха и ушедшая вглубь своего рыбьего бессознательного –
Сигарета дотлела до пальцев и мне показалось, что я проснулся.
Видимо важно, чтобы во времени существовали контрольные точки для быстрого восстановления системы. Как в фильме герой может понять, что начиная с какого-то момента жизни ему все приснилось, ты можешь понять, что была какая-то стрелка, на которой твой поезд пошел вправо или влево – но в момент перевода стрелки ты спал и можешь проснуться на другой станции.
Хотя осадок, конечно же, остается. Если я – рыба, то я могу рыбить. Зарыбить кого-то. To fish smbd./to fish some body

Ангел. Д’Акти.
Сэм позвонил в семь. Не хочу ли я встретиться? Хочу. Как всегда. Если ты хочешь меня найти, ищи вечером, после десяти, в Д’Акти. Д’Акти – маленькое кафе типа гадюшник , пять минут от “Спортивной”. В десять Сэма еще не было. За нашим столиком уже сидел рыжий молодой человек и не отрываясь смотрел на бомбардировщик В-52 с рекламы “Lucky Strike”. За соседним столиком пили глухонемые. Я взял чашечку растворимого кофе, спросил разрешения у молодого человека и сел ждать Сэма. Закурил.
– Можно прикурить? – спросил молодой человек, закрыв блокнот. Я подвинул к нему зажигалку.
– Нет, от вашей сигареты.
Сегодня вроде не пятница. В пятницу происходят гей-тусовки в “Красном октябре”, и тогда в Д’Акти заходят подобные личности. Сигарету я все-таки протянул. Он прикурил, затянулся и выпустил дым в потолок.
– “Monte Carlo”. Вы, должно быть, Авец. Меня зовут Ангел, Сэм сказал, что Вас можно найти здесь. Можно на ты?
– Можно на ты.
Подстава. Предупреждать нужно.
– Возьмем за знакомство?
– Возьмем за знакомство.
Взяли по 100 коньяка. За знакомство. Ангел спросил, зачем тебе фотоаппарат. Я сказал, снимаю фоторепортаж. Про войну. Есть места в городе – где война. Если собрать вместе, получится история. История одной паранойи.
– Клево,– сказал Ангел.
За фотографию.
Оказалось, что мы с Ангелом соседи – он совсем недавно переехал с Петроградки на Васильевский, и жил теперь на улице Репина.
– Как ты думаешь, почему мы встретились именно здесь?, – спросил Ангел.
– Здесь хороший коньяк, – пошутил я.
– Тебе нравится жить здесь?
Смотря что называть жизнью. И что считать “здесь”.
– Ну, серьезно, – здесь и сейчас тебе нравится?
– Нравится. Только дымно.
-Ты хочешь что-нибудь сделать? С-делать. Совершенный вид глагола.
Я, конечно, не ответил. Сделать. Вырастить ребенка, дерево, построить дом. Пописать. Допить коньяк. Потошниться, наконец.

Коля. 8-я линия.
Ангел позвонил через неделю, предложил пойти погулять. Было воскресенье. Мы встретились на “Василеостровской”. Ангел сказал, что знает, где живет пророк. Вообще Ангел работает почтальоном в 34-м отделении связи, на 8-й линии. В четверг пришло письмо. Дом на его, Ангела, участке. Причем дом, заброшенный лет 10 назад. Ангел нашел квартиру – по табличке на подъезде. Действительно, в квартире, на полосатом матрасе сидел мужик. Бомж-бомжом, в несусветном пальто, заросший бородой так, что не видно лица. Мужик что-то жевал. На конверте было написано – Коле. Ангел спросил, Коля ли? Мужик закивал головой. Ангел протянул письмо. Коля спрятал его под матрас и начал говорить. Ангел послушал с полчаса и, попрощавшись, ушел. Коля сказал, заходите еще. Приносите консервы. Так что мы с Ангелом купили банку килек и пошли в госте к Коле.
Коля жил в заброшенном доме сразу за отделением связи, в одной из немногих квартир, где еще остались стекла. Когда мы пришли, он лежал на матрасе, отвернувшись к стене. Ангел достал нож и открыл банку. Коля оживился. Авец, представился я. Коля взял банку и стал есть, доставая рыбок пальцами. Ел он неторопливо и сосредоточенно. Мы с Ангелом вышли в прихожую и закурили. Ангел подошел к окну и долго выглядывал что-то в зарослях во дворе. Я присел на корточки и стал смотреть, как плывет дым. Дым поднимался к потолку и уползал на лестницу. Когда мы вернулись в комнату, Коля допивал соус. Облизал пальцы, пристально посмотрел мне в глаза и начал говорить.
…Ты будешь смотреть мое детство, разутюженное по тысяче телевизоров Ты придешь в магазин, где плюшевые игрушки разложены за стеклом, и на каждую наклеен ценник…Ты смотришь фильмы, их фильмы, их актеров, продающих улыбки из мыла, ешь стиральный порошок и улыбаешься… Мир холодильников… мир сумок…Ты знаешь крылья из оранжевого и зеленого, я двигался по спирали, здесь нет рыбок, золотых … Королева рядом, но попробуй найди…Горе тебе, пришедший в этот мир, горе тебе, ангел, и горе тебе, пришедший с ангелом…

Сэм. На крыше.
– Слушай, а как ты думаешь, дон Хуан был? На самом деле? Сэм сидел на краю крыши, свесив ноги в пропасть.
– А какая разница – был или не был. Даже если Кастанеда его придумал – он мог быть. Если кто-нибудь скажет – дон Хуан говорил то-то и то-то – ты ведь сможешь определить, говорил или нет. Значит, у тебя в голове он есть. Что-то похожее было ведь с Шекспиром – определили, что писал один человек, в то же время, когда, считается, жил Шекспир. Какая разница, как его звали? Хотя, Шекспир тоже у тебя в голове.
Я достал пачку, и мы закурили. Почему-то подумал про необратимые действия, что нельзя выкурить сигарету обратно. Что если Сэм сейчас упадет, он никогда не будет сидеть здесь и курить – вот так, как сейчас. Сэм щелчком отбросил окурок.
– А фиг его знает, может быть, если поверить, можно пойти по воздуху. Для всех окружающих ты умрешь, а для себя – сможешь пойти. Только никто тогда не узнает.
– Знаешь, ведь Киса тоже хотела узнать, что там. В церковь ходила там, иконы у нее висели. Пока не заболела. Натерла в походе ногу, и началось заражение крови. Почти месяц лежала в бреду, а когда поправилась – все. Отдала соседке иконы, выбросила крестик. Теперь говорит, знает что там. Мы давеча бухали в Д’Акти, я говорю – пошли к Ксении желание загадывать, она и рассказала. Она вообще когда-нибудь рассказывала тебе о себе?
– Да нет, у нас вообще довольно странные взаимоотношения. То есть просто пока не возникало ситуации, когда она могла бы о себе рассказать.

Расстроенное пианино
Может быть, сейчас самое время рассказать историю про расстроенное пианино. Расстроенное пианино стояло в пустой комнате, мне снилось. Кто-то играл на нем – я не видел, кто – только старый скрипучий паркет, матрас на полу и музыка – странная, будто бы кто-то специально учился играть на расстроенном пианино и знал, как звучит каждая его клавиша. Иногда было утро или день, иногда – вечер (в канделябрах на пианино горели свечи). За окном видна черная труба котельной, идет дым. Весенний ветер из форточки, ветер желания. Я просыпаюсь. Комната расстроенного пианино настолько реальна, что, кажется, какое-то время чувствую ее запах. Стеарин, пыль, чьи-то духи. Просыпаюсь дома, в гостях, на скамейке в парке. Где-то должна быть эта комната. После таких снов я обычно по нескольку дней бродил по городу. Старые дома, котельные, трубы. Чьи-то духи в метро. Ветер желания.
Иногда было и расстроенное пианино. У кого-нибудь в гостях, вечером. Горели желтые лампы. Я думал сыграть блюзовую фразу, вертевшуюся в голове, периодически доводящую до состояния, близкого к исступлению. Уже не хотелось говорить, только взять в руки/подойти к инструменту и сыграть, что вертится в голове. И – вот-те раз! Пианино расстроено.

Ветер желания
Сейчас вечер, я курю в сортире и смотрю на карту Питера. Питер похож на мозг в разрезе. Ассоциативные связи. Структурная/архитектурная память. Окно в Европу / слуховые/зрительные ощущения в районе Гавани. Холодные пустоты в районе Старой деревни. Попробовать найти места, когда-то для меня важные. Сужающиеся концентрические окружности. Двигаюсь к Центру. Точка на карте, где все закончится.
Какая-то точка моего сознания – если я доберусь туда, все вдруг встанет на свои места – случайные совпадения получат вдруг понятное мне объяснение, и достаточно будет движения пальцев, чтобы переплелись течения разноцветного времени и наступил праздник-праздник. Точка, где находится комната расстроенного пианино – и где нет ветра желания – потому что именно оттуда он и дует.

Алиса. Шрам.
Курили на балконе черной лестницы и смотрели на ночной город.
Вдруг Алиса схватила мою левую руку и воткнула зажженную сигарету в средний палец, у самого основания. Стало жутко больно.
– Ты что, охренела?
— Извини. Я не хотела делать тебе больно. Просто я подумала, ведь когда ожоги от сигарет заживают, шрам остается навсегда, правда? Понимаешь, даже когда мы будем за тысячу километров, ты увидишь этот шрам и вспомнишь обо мне. Это – необратимое действие. Если тебе, конечно, до этого не отрежут руку, то в шрам исчезнет только в крематории, вместе с твоим телом. Извини. Наверное, я сумасшедшая садистка. Я не хотела делать тебе больно.

Ступаков
Ступаков достал из кучи большую пластиковую бутылку – Во! То, что нужно. А теперь, позвольте, я уединюсь. Он вошел в парадное. Мы с Ангелом закурили. Ступаков вышел через пару минут с бутылкой, наполовину заполненной желтоватой жидкостью. – А ты говоришь – интеллигенция! Ступаков потряс бутылкой. Образовалась обильная пена. – Весь подъезд засрали. – Ступаков выбросил бутылку в мусорный контейнер.

Репетиция
Странные пространства. С трудом, но не задумываясь, переставляю пальцы по грифу гитары. Слышен звук – почти такой же, как в голове – и кто-то играет рядом. Большей частью – слегка знакомые люди, только пара человек – постоянные – знаю, что будут играть в следующий момент. Это что-то личное – вроде как лицо, голос или запах – даже когда человек лажает. Если не думать, глаза застилает пелена – как если долго смотреть в потолок в очень темной комнате. И ты чувствуешь – вот оно – началось. Какое-то новое ощущение. Ты чувствуешь человека – в тот самый редкий момент, когда он не врет, когда он не может врать – даже если очень-очень постарается. Возможность выйти в пространство, где нет никого кроме – и зарыбить друг друга. Потом будет прослушивание записи, слишком сладкий чай на кухне, разговоры – но никто не сможет сказать, что это было. Разочарование в способности выражаться словами и проч. – до следующей репетиции.

Пинк Флойд
Концерт закончился, и мы пошли к Ступакову домой.
— А какая у тебя любимая группа?
— Пинк Флойд — Странно. Ведь выросло же целое поколение людей, которые начали слушать Пинк Флойд и Тома Вэйтса ещё до того, как стали сами жить. И живут по заветам Ильичей.
Пришли к Саше. Из окна кухни выло видно, как ползёт последняя ночная электричка в Питер. Пили кофе, потом разбрелись — спать. Я сидел на кухне и думал — про концерт, Пинк Флойд — и Королеву. Потом Королева тоже пришла на кухню — думать. Королева подумала — и пошла на лестницу. Я пошёл за ней.
— Почему ты всё время за мной ходишь, — спросила Королева с возмущением.
Я вернулся на кухню, налил себе ещё кофе — и стал думать. Потом я пошёл в комнату. Оказалось, что Королева уже легла на единственную в комнате кровать. Я лёг рядом с Королевой и стал думать. Потом мы немного поговорили с Королевой — и она стала засыпать. Я не мог заснуть. Пошёл на кухню. Сидел, пил кофе — и смотрел на проходящие мимо грузовые составы и освещённые трубы у самого горизонта.

Садовая
Я вернулся на Садовую улицу – где переплетались все пленки – года через три. Нет, до этого я довольно часто стоял на остановке и видел ту же самую башню, вспоминал странную историю про рыб – но ничего не происходило – трамваи были желтые, прохожие – медлительные (рапид) – как всегда. В тот раз я возвращался – кажется, после Нового года, проведенного в компании друзей, к метро, провожал Алису. Шел пенопластовый снег, было еще очень темно, горели фонари. По Садовой летали конфетти, серпантин скручивался разноцветными змеями и тихо шелестел. Напротив Юсуповского сада реальность начала расслаиваться. Я то шел один – и была белая ночь, то держал Алису за руку(снег был медленный, пушистый), то шел как и раньше – сонный, молча.
Когда я дошел до метро, Алиса исчезла. Я не помнил момента, когда мы попрощались, не помнил, как мы шли от Юсуповского сада – вот она идет, прижимая воротник пальто к ушам – и вот я – стою у метро Сенная – один, курю. Домой идти не хотелось. Все кафе по случаю первого января были закрыты. Работала только шаверма на Московском, на полпути к Техноложке. Я сел за столик у окна и стал пить заварной кофе. После пятой чашки голова прояснилась, и я пошел на улицу искать автомат (тогда у меня всегда с собой была карточка). Позвонил Алисе. Ответила (фу, слава богу), сонная. Проводил до метро Горьковская. Попрощался. Ни в чем подозрительном замечен не был (удалось-таки выяснить после пяти минут расспросов). Фильм снова становился линейным. Хорошее начало года.

Гадюшник. Экзистенциализм.
Играла музыка, кажется, Юрий Антонов. Мы сидели вокруг столика на высоких табуретах и ждали, когда принесут пиво. Принесли пиво. Я отхлебнул пену – и мне на несколько секунд показалось, что картинка остановилась – темный подвальчик, освещенная стойка и шесть столиков, вокруг которых люди, похожие на нас сидели и пили пиво – нет, никакая джаз, к черту, не экзистенциальная музыка – именно сейчас, когда в ушах назойливо бьет бас, и чтобы сказать что-нибудь Ступакову, нужно орать ему прямо в ухо – именно сейчас чувствуется эта странность – как будто бы я – лазутчик, заброшенный в этот мир с его абсурдными законами. Я поставил кружку, слез с табурета и пошел к выходу. Ступаков и Киса, наверное, подумали, что я пошел в дабл.

Кататься на топиках.
Шесть банок джин-тоника и красный L&M. – Спасибо.
Алиса спрятала банки в рюкзак, потом открыла пачку, вытащила сигарету и вставила ее фильтром вниз. Загадали желание. Выкурить последней, молча, чтобы желание сбылось. Подъехал топик. Алиса села первой, на переднее сиденье. Ехали долго, темными улицами, мимо длиннейших заборов и пустырей. Люди садились и выходили в странных местах, но и люди были странные – бомжеватого вида строители с хитроумными приборами в руках, бабульки с авоськами, набитыми батонами, человек в форме военного неизвестного государства, человек, непрерывно разговаривающий по двум мобильникам одновременно – в общем, люди, которых можно встретить в топике, мчащемся декабрьским вечером по пустынным окраинам.
Мы смотрели на дорогу, на весь этот паноптикум и молчали. Когда закончилась первая пара банок, доехали до кольца. Вышли, закурили. Удельная. Перейти дорогу, снова залезть в тепло, и, попивая джин-тоник, смотреть на красные огоньки обгоняющих машин, чужие дома, где за окнами происходит потусторонняя жизнь – и качаются разнообразнейшие абажуры, на прохожих, месящих шугу, и, вероятно, уже давно промочивших ноги; кольцо, новый топик, новый маршрут (Пискаревка?). Алиса рассказывает – когда-то я пару дней ночевала здесь в зале ожидания – ее истории, мои истории о знакомых островках огромного черного города – в полночь джин-тоник заканчивается, топики не ходят – и нужно идти домой пешком – коматозная вечерина продолжается.

8 марта
— Значит, завтра — в 11, в Румянцевском сквере. — Значит, завтра. 8 марта ещё лежал снег. В Румянцевском сквере никого не было. Антон достал губную гармошку и заиграл «…How many roads must the man goes down…» Гитара была немного расстроена; играть было холодно. Антон был в ватнике, ему было тепло. Моё пальто продувал ветер. Поиграли час; в двенадцать нас ждали в булочной на Репина. — 6 пакетиков чая и 6 бубликов, пожалуйста. Кипяток из самовара — сколько угодно. В булочной было тепло. К часу дня чай уже стал совсем прозрачным, бублики закончились. Сэм сказал — на Добролюбова — есть Д’Акти. Где можно купить и разлить. Мы загрузились в трамвай — чтобы ехать на Добролюбова. Посередине Тучкова моста выяснилось — я забыл в булочной гитару. — Как я могу вам открыть здесь дверь?! Видите — там, в будке — контролёр. Я вас выпущу, а мне — штраф. Доехали до Спортивной. — До первой линии не подбросите — только денег нет? — Садись. В булочной уже играли на гитаре. Что-то из репертуара Юрия Антонова. — А, это ты…А мы думали — не вернёшься. Забирай свою гитару, ладно. Пока трамвай ехал через мост, они уже допили первую бутылку портвейна. — Может, пойдём к Королеве? Из Д’Акти позвонили Королеве. У Королевы был пирог и Ступаков. Ступаков играл на гитаре — «…How many roads must the man goes down…» Доели пирог. Наступил вечер. День 8-го марта заканчивался. Пора уже было — по домам.

Из газет
Сегодня были подведены итоги конкурса пианистов в городе Эдинбурге, Шотландия. Главный приз и приз зрительских симпатий получила наша соотечественница, петербурженка Алиса Королева…
Письма
“Здравствуйте, Ангел. Вы не знаете меня, знаете только почтовый ящик, серый металлический ящик с нарисованной улиткой, куда Вы почти каждый день носите письма. У меня будет к Вам просьба. Дело в том, что история с письмами сегодня заканчивается, и я, наконец, уезжаю в Шотландию. Я попрошу Вас оставлять у себя все письма, пришедшие на мой адрес. Пусть Вас не смущает, что письма адресованы мне – мы с Вами в каком-то отношении родня и ни я, ни те, кто писал, не будут возражать, если Вы или Ваши друзья прочтут их вместо меня.

Королева”

Д’Акти. Незнакомец
Он сидел за столиком под плакатом с Б-52, курил и смотрел на меня. Мне показалось, что он изрядо пьян, хотя, как оказалось потом, нездоровый блеск в его глазах не исчезал, даже когда он был трезв. Он встал и, пошатываясь, подошел ко мне. “Здравствуйте. Разрешите, я сяду за Ваш столик?” Вид у него был очень несчастный. Я кивнул. Он сел и закурил. Посмотрел мне в глаза и уже собрался было что-то сказать, но передумал, махнул рукой и выпустил дым. Потом все-таки решился.
– Извините, а та девушка, которая сейчас вышла – вы с ней давно знакомы?
– Давно. Только я не понимаю, при чем здесь Вы. (Только мордобоя сейчас и не хватало)
– Может быть, Вы и Королеву знаете?
– Знаю.
– Может быть, Вы также знаете, что с ней произошло?
– Вроде бы уехала в Шотландию. По-моему, работать. Она, кажется, ни от кого это не скрывала.
– Значит, все-таки, уехала. Наверное, это из-за того, что Ангел рассказал мне.
– Вы давно знаете Ангела?
Он улыбнулся. Улыбка получилась немного вымученной.
– Мы познакомились на прошлой неделе. При весьма странных обстоятельствах. Может быть, я чересчур пьян, но я попробую расказать Вам все, и, раз уж Вы знаете Ангела, может быть, Вы мне объясните, что все это значит?
Понимаешь, я был тогда влюблен в Королеву, знаешь, как бывает… Ну, я просыпался, садился на велос и гнал к ней… Просто – чтобы увидеть… Напротив ее парадного – скамейка, я сидел на этой скамейке, курил и ждал, когда она появится… Она выходила около половины девятого, а где-то в восемь пятнадцать к ее парадному подходил почтальон… Он заходил на минуту, опускал почту в ящики и выходил… Я думал, никто меня не видит… Одним утром, а был апрель, очень светло и солнечно, он вышел и пошел не направо, как всегда, а прямо, ко мне… Я подумал, что он хочет прикурить и уже приготовил зажигалку, – но он сказал – здравствуйте, меня зовут Ангел, как Вы уже поняли, я почтальон, и я хочу рассказать Вам историю. Конечно, Вы можете подумать, что я – сумасшедший, но, на самом деле, если Вы уж сидите здесь, Вы знаете, что ничего невозможного не бывает. Просто бывают маловероятные события, а если для каждого человека какое-то событие кажется маловероятным, то с кем-нибудь из пяти миллионов населения оно может произойти, а, если так, почему бы не с Вами? – Я тогда подумал, что, наверное, с этим человеком мы нашли бы общий язык. Его мысли были похожи на мои, и говорил он примерно так же, как я – отличие только в том, что я не привык высказывать свои мысли вслух, а он делал это с чрезвычайной легкостью. – так вот, я осмелюсь предположить, что Вы ждете здесь девушку – и, скорее всего, она не знает, что Вы ее здесь ждете… Вы сидите здесь, и все происходит, вроде бы, как всегда – в восемь проезжает оранжевый троллейбус, в восемь пятнадцать – иду я – и Вам, наверное, кажется, что Вы растворяетесь в этом мире, и, не исключено, что и Вас, и мир это полностью устраивает. Дело только в том, что лет десять назад я точно так же сидел на скамейке и ждал, когда она появится… Точно так же в 8-15 приходил почтальон – я тогда, конечно, не думал, что когда-нибудь стану почтальоном и буду смотреть, как кто-то сидит и ждет Королеву – так, кажется, ее зовут – другой вопрос, кто тогда работал здесь почтальоном, и что с ним стало теперь, но, если хочешь, я расскажу тебе, что может быть дальше… Вы познакомитесь, Вы будете приходить к ней в гости, писать ей письма – и так же приезжать, ждать, когда она выйдет, по утрам… В один прекрасный день ты (может быть) заметишь толпу киношников на перпендикулярной улице и на крыше – они будут снимать свой бесконечный сериал – она выйдет немного попозже – и не одна, а потом она ненавязчиво попросит тебя больше не появляться – и, если это действительно та история, которую я хочу тебе рассказать – ты вскоре придешь устраиваться работать на почту – если только я ничего не разрушил, когда подошел к тебе, а я ой как надеюсь, что я кое-что разрушил…

Ангел, Лейтенанта Шмидта.
В тот же день я встретил Ангела – он стоял на набережной, у моста Лейтенанта Шмидта, курил и смотрел на воду. Я рассказал ему про встречу. Про то, до чего могут довести его шутки.
– Понимаешь, это – не шутки. И про киношников, и про ожидания, и про молодого человека. Если такие совпадения начинаются, это не случайно. Не случайно Королева срулила в Шотландию на следующий день после нашего с ним разговора. Не случайно я его заметил. Не случайно он мне поверил. И эти письма Королевы – почему она оставила их именно мне? Понимаешь – она даже не родственница той девушки, о которой я говорил, кроме того, девушка уехала из этого дома за месяц до того, как Королева туда въехала. Что бы с ними не произошло, это лучше, чем то, что случилось с прошлым почтальоном. Помнишь, я рассказывал тебе о слепом с собакой? Из того дома за памятником Крузенштерну? Этот человек раньше работал на почте, на моем участке. Я – не верю в совпадения.

Кира. Королева.
Я достал из кармана фигурку черной королевы. Кира слегка удивился. – Коля сказал, это та самая королева. Пешка доходит до восьмой линии и становится королевой. Поэтому о ней ничего не было слышно, когда она туда шла. Девушка, идущая по Лейтенанта Шмидта, девушка, слушающая плеер. Сейчас она вне доски, сейчас она за морем. Коля сказал, что пока она на Петроградке. Она в безопасности. Кира взял фигурку, посмотрел, перевернул и попытался оторвать кусок фланельки с подставки.
— По-моему, это, все-таки не королева. Это – ферзь.

Кира. Сигареты
У Киры была своя история, мучившая его уже пару месяцев. Он находил пачки сигарет. Полные, без пары сигарет, наполовину пустые — всякие. Каждый день, в разных местах. Какое-то время мы даже бросили покупать сигареты — потому что у Киры в рюкзаке всегда что-то было. Ангел, хотя и вставал раньше всех нас — и нельзя сказать, что не смотрел под ноги, когда ходил по участку, находил сигареты раз в пару недель. Ступаков, как всегда, начал искать во всём этом метафизический смысл. Он расспрашивал Киру — где, когда, при каких обстоятельствах тот нашёл ту или иную пачку, сколько было в пачке сигарет, какой марки — и записывал рассказанное в записную книжечку. Чуть не описался от восторга, когда узнал, что прадед Киры владел до революции табачной лавкой в Питере. Легче и понятнее, правда, от этого — не стало. Кира, спрятав ферзя в карман, задумчиво осматривал пачку, лежащую на лестнице под батареей. «Monte Carlo». — Как ты думаешь, — полная? — спросил Кира. — А может, не будем смотреть? Какая разница? Она может быть и пустая, и полная, но если ты посмотришь, она обязательно окажется не пустой, это ведь твоя история. Это — как ждать автобус — пока не видно номер, это может быть и твой автобус, и не твой. Но если прикуришь, обязательно окажется — твой. И дело не в том, что водитель переставит табличку. Он их не переставляет. Просто — разные версии реальности. В одной — ты прикурил, и автобус — твой. В другой — ты не прикуривал — и автобус — не твой. Пару лет назад у меня началась тема с подарками. Я просил товарищей дарить мне маленькие подарки в коробочках. С условием, что я их НИКОГДА не открою. С тех пор у меня в ящике стола много маленьких коробочек, в которых что-то звенит и перекатывается. Я не знаю, что там. Может, ключи от нового мира — и если бы я открыл коробочки, всё сразу бы изменилось. А может — там ерунда какая-нибудь на отвяжись. Не знаю. Кира наступил на пачку. Пачка смялась. Пустая.

Д Акти. Ступаков
Ступаков был уже изрядно пьян. — Ты понимаешь, это не Бог рулит вероятностями, сами вероятности и есть Бог. Чудо — это что? Помнишь — нулевой закон Ньютона — что Бог, единожды в своей неизъяснимой благости создав мир вместе со всеми физическими законами, более в них не вмешивается? Так вот, чудо — это флуктуация. Именно так Бог мог создать жизнь и всех нас. Кроме как через флук-ту-ацию Бога и не пощупаешь, а он есть, что бы ни делали эти святоши, каких бы крестов и гигантских Будд ни строили. Бог — он здесь, он рядом. С этими словами Ступаков обрушил лохматую голову на стол. Барменша Катя посмотрела на нас неодобрительно. Глухонемые продолжали играть в кости. — Опять придётся везти его на такси, — сказал Ангел.

Ангел. Ассоциации
Мы нашли Чёрного короля через пару дней после разговора с Колей. В тот вечер мы с Ангелом сидели за столиком вдвоём и пили кофе. Играть в шахматы не хотелось, и мы играли в ассоциации. Ангел писал слово в записной книжке — и передавал её мне. Я писал то, с чем слово ассоциировалось — и передавал книжку обратно. Конечно, гораздо интереснее играть впятером, но была уже половина одиннадцатого, — и никто из наших не подошёл. Вряд ли уже подойдёт. Третий раз игра закольцовывалась — мы возвращались к Чёрному Королю. Видимо, под впечатлением от разговора с Колей, который, со свойственной ему загадочностью, утверждал, что Короля нужно найти в ближайшие дни. Крайний раз получилась цепочка Чёрный король — Белый рыцарь — Эдисон — Яблочков — ДК Красный Октябрь — педерасты — Меркьюри — Королева — 8-я линия — рокировка — Чёрный король. — Слушай, а Королева ведь снимает на 8-й линии, в доме … так? Ангел достал шахматную доску и поставил ферзя на соответствующую клетку. Ладью, tower, поставил на клетку, где башня. Если была рокировка — то Король должен быть в доме …, верно? Ангел сказал, что знает этот дом. Мы сложили шахматы, расплатились — и пошли через Биржевой на Васильевский. Когда дошли до места, уже совсем стемнело. В нужном дворе никого не было. Мы вошли в подъезд. — Я здесь почти всех знаю, — сказал Ангел, — бабки и алконавты, ну, пара тёмных личностей, которые никогда не получают почту. Поднялись верхний этаж. Дверь на чердак была открыта, за ней горел свет. Я заглянул в замочную скважину. За дверью оказался не чердак, а мансарда. С потолка свисала на мохнатом шнуре лампочка, на паркетном полу спал бомж в чёрном спортивном костюме. В другом углу комнаты стоял огромный сундук. Окно было разбито, из скважины сильно тянуло. Ангел открыл дверь. Бомж заворочался, но не проснулся. В комнате пахло бумагой и пылью. Обычно в комнате, где спят бомжи, пахнет совсем иначе. Я посмотрел на обитателя мансарды. Судя по длине волос и растительности на лице, он не стригся и не брился несколько лет. Ангел осторожно подошёл к сундуку. Сундук не был заперт, и Ангел открыл крышку. В сундуке были буквы. Огромный сундук букв — зазеркальных букв от печатных машинок, букв от наборых машин, букв от игры «Эрудит» и букв из касс букв и слогов. Ангел зачерпнул горсть букв и засунул в карман куртки. Мы вышли, аккуратно закрыли дверь, спустились, сели на лавку и закурили.

Ступаков. Касса.
Ступаков допил пиво и поставил бутылку около урны. Я спросил, не хочет ли он её сдать. — Это — как касса. Касса взаимопомощи. Когда у меня много денег, я оставляю бутылку, кто-нибудь, кому сейчас нужны деньги, находит её и сдаёт. Когда мне не хватает на что-то, я ищу бутылки и сдаю их. Ещё оставляю — с глоточком. Всегда найдётся человек, который захочет допить ништяк. Панки — не умерли, просто от них так пахнет.

Сады
Замечательные сады. Когда очень грустно, можешь выйти из практически любой станции метро и попасть в сад. Женщины, которые смотрят за садами думают, что они продают цветы – но это не так – подумайте, сколько цветов у них стоит в огромных аквариумах (зимой они зажигают свечи), и сколько они продают. Лучше, конечно, воткнуть в уши плейер – тогда женщины быстро поймут, что ты их не слышишь – и перестанут рекламировать свой товар. Пройди сквозь ряды, вдохни запах увядающих цветов. Если у тебя есть деньги – можешь купить цветок и подарить его первому встречному. Если не получишь в морду – будет радость. Если получишь – будет, что вспомнить.

Сахарный человек
В тот день с утра было пасмурно, без просвета. Я бродил по Петроградке в поисках места, которое мне снилось уже неделю, но — ничего, ни единой зацепочки. И освещение было плохое — если что-нибудь сфотографировать, всё будет серым и плоским. Без пяти двенадцать я был на Большой Пушкарской. С выстрелом полуденной пушки начался дождь. Я зашёл в Д’Акти. В это время здесь всегда бывало пусто, как оказалось и сейчас. Только за дальним столиком сидел человек — в шляпе и тёмных очках. Никогда раньше я его здесь не видел. Я взял растворимый кофе, пирожное — и сел за столик. Человек мелденно пил портвейн из стакана и разглядывал меня сквозь тёмные очки. Я курил, пил кофе, писал этот рассказ, ел пирожное — и всё время чувствовал на себе его взгляд — не враждебный, скорее, изучающий. Минут через двадцать дождь закончился — по окну над головой перестали стучать капли — и в кафе заметно посветлело. Человек встал, сунул руки в карманы и вышел — не оборачиваясь — и не сказав ни слова барменше. Я вышел вслед за ним — но ни справа, ни слева, ни на противоположной стороне Добролюбова его уже не было видно. Я рассказал Ангелу о странном посетителе кафе. — Это был Сахарный человек. Ты видел его в самый страшный для него момент — когда он вышел из дома, и пошёл дождь. Его дом носит почтальон из нашего отделения, поэтому, как понимаешь, мне всё известно. Человек этот никогда не выходит в дождь, потому что думает — сахарный. И — растает. У него есть родственники где-то на Севере, они присылают ему деньги. Поэтому он нигде не работает. Целыми днями сидит дома, смотрит телевизор и пьёт портвейн. Хотя, вроде, пока ещё не совсем бухарик. Хотя так, конечно, живёт бОльшая часть народа у нас на участке. Только работать вынуждены. То есть он — как все, только дождя боится…
Ангел продолжил, — на самом деле, когда первый раз попал в больницу, меня испугало поразительное сходство между жизнью больных и здоровых людей. Только в больнице люди общаются, едят, пьют, смотрят телевизор в ожидании выздоровления, а чего ждут здоровые люди — мне кажется абсолютно неясным. Может быть, смерти. Может быть, <некоторые> прихода чудесного человека, который уведёт их в прекрасный новый мир. Только, думаю, люди будут там точно так же играть в больницу — если, конечно, не поводить их до этого сорок лет по пустыне.

Видимость
Мы с Ангелом договорились встретиться на «Василеостровской», на выходе с эскалатора. Я, как всегда, приехал раньше минут на 20 — и разглядывал пассажиров. Странные это были наблюдения. Мне показалось, что люди, выходящие с эскалатора, появляются на нём снова — минут через пять. По крайней мере, человек в драной кожаной куртке и с метлой, обёрнутой полиэтиленом, появлялся с завидной регулярностью. Я рассказал Ангелу. Ангел сказал, что думал о том же самом, когда ехал в метро. На «Маяковской» человек, сидевший напротив Ангела и читавший газету, сложил её, положил на сиденье и вышел. На Гостинке вошёл другой человек, взял газету с сиденья, развернул — и стал читать. Ангел подумал тогда о профессиональных пассажирах — людях, которые ездят с утра до вечера на общественном транспорте и получают за это зарплату. — Коля говорит, что вообще людей в Питере не 5 миллионов, а гораздо меньше, тысяч 100. Всё остальное — видимость. Профессиональные пассажиры, статисты. В конце 80-х по телевизору часто показывали заставку — городские кварталы ночью, а свет в окнах горит так, что получаются лозунги навроде «Слава КПСС». Хотя Коля говорит много странных вещей. Например, что в троллейбусе 34 ездит Убийца. Или — что Питер стоит на черепахе, которая плывёт по морю. Чувствует, как качается, когда ветер.
Чёрный пёс Петербург
Щенок был чёрный, мокрый. Сам ли он залез в фундамент недостроенного дома — или кто-то бросил туда — неизвестно. Щенок бегал под дождём и скулил. Сэм сказал — наверное, это и есть Чёрный Пёс Петербург. Сэм вытащил щенка, и мы пошли по свалке дальше, в сторону дома. Пёс увязался следом. Когда мы проходили мимо кучи костей с мясокомбината, он отстал — и нагнал нас уже у ворот. У ворот сторожевая собака порычала, но пропустила — и нас, и щенка. Мы дошли до недостроенного дома возле свалки — щенок не отставал. Мы решили не брать себе щенка. Залезли по железной лестнице на крышу. Щенок кружил внизу — не мог забраться. Мы спустились с крыши с другой стороны.
Больше щенка мы не видели.

Телефоны
Я встречаюсь с кем-то у метро. Жду, глядя на/в лица людей, поднимающихся по эскалатору. Узнаю, мы здороваемся, идем куда – то по важному делу. В пути молчим или обмениваемся какими-то новостями. Справа и слева растут улицы, навстречу идут прохожие. Большую часть пути вообще не нужно говорить. Другое дело – если я звоню по телефону – и есть только голос – и я разворачиваю звуковой пейзаж с помощью сложных движений голосовой щели, гортани и языка – странные механические движения у телефонного аппарата преобразуются в звуки, каким-то образом осмысленные моим собеседником – конечно, с таких позиций говорить по телефону – это особое исскуство – собеседник должен верить, что это я и верить, что хотя бы на уровне передачи информации из моей головы к моему голосу не произошло никаких ошибок , не говоря уж о тех хитроумных приспособлениях и человечках с телефонной станции – все таки, это очень сложно – преобразовать звук в электричество и обратно в звук – поверить в отсутствие промежуточного звена и помех – и слушать, слушать, слушать – в то время, как я сижу в сортире и курю, а ты, возможно, едешь в поезде черте знает где – погрузиться в потоки твоего/моего голоса – для этого необходимо некоторое количество безумия – но, в то же время – сейчас же говорят по телефону миллионы людей, и – ничего. (Я знаю, ты говоришь это по телефону – что же еще он может передать, если разговоры – это его единственный способ существования?).

Париж
Кстати – если уж мы заговорили по телефону. Тебе не приходилось бывать в Париже?
А если приходилось, то как тебе это стало известно? Если отрезать тебе палец и отправить его почтой в Париж, это будет считаться? А если прислать в Париж отрезанную голову? А если смотреть online трансляцию? А если запись? Все это – следствия одной и той же проблемы длящегося человека. Вот ты сейчас едешь в поезде. Ты в купе. Здесь, в сантиметре от трубки – ты есть? А там? А если ты пройдешь два шага – ты там будешь? (Это если забыть, что ты вообще-то едешь в поезде – потому что если об этом думать – сойдешь с ума всенепременнейше). Где кончаешься ты – там же, где и твоя кожа? А если ты делаешь любовь с smbd.? Нет, твои доводы абсолютно верны. Зачем об этом думать – так это – или иначе – все равно это – слова – и ничего от этих слов не меняется.

Убийца
Когда-то кольцо 34-го троллейбуса было на Крестовском – напротив входа в ЦПКиО. Троллейбус шел через Петроградскую – как раз до Политеха – я часто на нем ездил. Был там один весьма примечательный кондуктор – я не сразу понял, что именно он и есть Убийца, но когда понял – было уже поздно. В городе есть довольно странные места, некоторые из них кажутся таковыми не только мне – и, если провести линию, их соединяющую, она частично совпадет с тогдашним маршрутом 34-го троллейбуса.
Поэтому, когда я – после посещения очередного странного места встречал в троллейбусе одного и того же кондуктора – мне не казалось это странно. Он уже не спрашивал карточку – и даже периодически стрелял у меня сигареты. Однажды троллейбус сломался. Мы были уже на Крестовском – шел дождь – и мне было довольно лениво идти до и через ЦПКиО. Времени было – полные карманы, и поэтому, когда все уже вышли – в троллейбусе остались только кондуктор, водитель и я. Кондуктор подошел ко мне и предложил покурить в салоне. Мы сели на сиденье сзади и закурили. И тогда он рассказал историю. Когда-то он жил в области, в одном довольно большом городе, выросшем вокруг завода. Он закончил школу (в армию его не взяли из-за зрения) и решил стать писателем. Устроился корреспондентом в местную газету, писал заметки и истории из жизни рабочих. Для себя писал историю, почти детективную. Естественно, большая часть персонажей была из жизни – и один из них – по замыслу, отрицательный (кондуктор так и сказал) персонаж – был очень похож на его врага и соперника. Поссорились они еще в школе – из-за девчонки, так что вражда была «крепкая, настоявшаяся». Персонаж этот в романе погибал – в результате умело подстроенного несчастного случая. Через неделю после того, как кондуктор написал это, человек действительно погиб – в реальности. Кондуктор запил, уволился из газеты и переехал в Питер. Работал кем придется, но писать не бросал – а вдруг действительно есть оно, магическое зеркало, власть слова над реальностью. И до сих пор потихоньку экспериментирует, хотя и считает себя убийцей. Я спросил его, что он сейчас пишет. Кондуктор многозначительно сказал – поживем – увидим. Мне как-то расхотелось разговаривать, и я пошел домой. С тех пор я редко езжу на 34-м троллейбусе.

Торфяники
Трава кончилась, каркадэ в холодильнике – тоже, и мы пошли в ларёк за вином. На улице был дым – горели торфяники. По Московскому шоссе неслись шары света с белым ореолом – фуры, легковушки. На бутылке, купленной в ларьке, цитировали Омара Хайяма. «Горе – медленный яд/ А лекарство – вино/ Пей вино, не грусти/ Мудрецы говорят». Мы открыли бутылку и легли на траве. Я не видел Сэма, Сэм не видел меня. Передавали наощупь.
— Мы ведь – почти как любовники, — сказал Сэм.
— Только – не трахаемся.
— Если я когда-нибудь захочу тебя трахнуть, я лучше подрочу – сказал Сэм.
Мы встали и двинулись обратно – держась за руки, через Московское шоссе, на кухню, где нас ждали, и где тихонько играло радио.

Черепаха
Если месяцами не выезжать из города, можно подумать, что Питер стоит на гигантской черепахе, плывущей по своим делам. Когда штормит, почва под ногами слегка покачивается и немного тошнит – видимо, от морской болезни.
Есть загадка про черепах. Ползут три черепахи. Одна говорит – впереди меня нет черепах, а позади меня две черепахи. Другая говорит – передо мной одна черепаха и за мной одна черепаха. Оставшаяся говорит – передо мной и позади меня – две черепахи. Как такое может быть? Я очень долго думал над ответом, рисовал окружности, спирали и т.п. Оказалось, что такое может быть, если третья черепаха врет. Потом была история про черепаху, на спине у которой были нарисованы все 64 гексаграммы из Книги перемен. Ее выловили где-то у берегов Китайского моря. У моего друга была черепаха, на зиму она забивалась в угол под кроватью и спала до весны. Черепахи – магические животные. Слова – они тоже как черепахи – плетутся от меня к тебе. Если только слова будут как музыка (где не соврать) черепахи станут оранжевыми.

Костя
В холодной трубе из ларьков с кассетами доносилась музыка — кажется, Юрий Антонов. Довольно тихо, можно переорать. Народу не очень много, да и не в деньгах дело <а в чём?>. Можно начинать играть — хотя февраль, пальцы холодные, правая рука ничего не чувствует. Действительно, перекричать можно, только голос срывается — холодно, сыро. Подходит человек с пионерским барабаном. — Меня зовут Костя. Я играл в джаз-бэнде. Давай — вместе, а деньги — пополам. Играем джаз. Людей подходит значительно больше, кладут купюры. Медиатор ломается, приходится играть пальцами, холодно, кровь. Через сорок минут вся гитара в крови, рвётся третья струна — пора заканчивать. Считаемся. Денег — 80 рублей, как стипендия. Пополам — значит, пополам. Пошли в булочную на Караванной. Бублики, кофе, чай. Угощаю я. У Кости на лице оспинки, он смотрит подозрительно, щурится. — Где ты живёшь? — Я — на Ваське, у залива. — И я — на Ваське, на 7-й линии. — Встретимся завтра? — Может быть, может быть… Внезапно в булочную заходит Королева. Смотрит на нас пристально, идёт в хлебный отдел. Покупает бублик и выходит. Костя остаётся за столом, я хватаю гитару и бегу за ней. Бегу по Невскому, прижимая к себе гитару с порванной третьей струной — а Королева исчезает вдали, в сверкающей в свете фонарей ледяной крупке, сыплющейся с неба.

Газеты
Когда Ангел начинал носить газеты, его поразило то, что, по идее, из трёх или четырёх сотен подписчиков разные номера квартир должны встречаться примерно с одинаковой частотой. Ну, меньшие номера — немного чаще, так как не во всех домах квартир много, а нумерация обычно начинается с №1. Но всё оказалось не так. Например, жильцы квартир с номером 4 чаще выписывали «СПб Ведомости», а квартир с номером 90 — «Смену», причём распределение газет по участкам тоже не было равномерным — на одном участке 10 человек выписывали «Смену» — и не выписывали «Невское время», на другом — только «Невское время» — и никакой такой «Смены».

Болан и Тук
Сэм взял гитару и сел в угол, за телевизор на четырёх ножках. Когда в Питере было землетрясение, телевизор ходил по комнате на этих ножках, и потому был прикован цепочкой к батарее, на случай землетрясения. Теперь я буду, как Марк Болан — сидеть в углу и играть на гитаре, — сказал Сэм. А я — как Тук — сказал я и начал барабанить. Барабан был сделан из банки из-под сухого молока KLIM с вырезанным и затянутым лавсановой плёнкой дном.
— Давай, включим телевизор, — сказал Сэм. Телевизор был чёрно-белый, «Ладога». Телевизор работал от комнатной антенны — лишь на одной из программ можно было различить среди полос картинку — марширующие гитлеровские войска. «Обыкновенный фашизм» Ромма, но без звука. Мы ведь теперь — как T-Rex, сказал Сэм. — Точно, T-Rex, согласился я.

Дед Клим
Деду Климу было лет 80, и он был со странностями. В прошлом году летом он поехал в лес в Комарово и привёз банку садовых улиток. Выпустил их в комнате — улитки расползлись по стенам и стали есть обои. Через некоторое время начали размножаться. Мелкие проползали под дверью — в коридор. Соседи их давили — случайно и со злости. Угрожали Климу милицией и санэпидемстанцией. Дед не отвечал из-за двери — и только делал телевизор громче. Вообще он стал выходить из комнаты только на почту за пенсией — или в Комарово в лес. По-видимому, он питался улитками и супами из пакетиков. Когда-то Клим прочитал в газете, что человек, куривший всю жизнь только одну марку сигарет, заболел раком — и подал на табачную компанию в суд. Выиграл дело, вылечился — и начал безбедно жить. Вдохновлённый примером, Клим решил подорвать своё здоровье супами из пакетиков. Только организм деда не сдавался и портил весь план.

Сэм. Вторник-Пятница.
Сэм не появлялся уже две недели. На телефонные звоночки не отвечал. Мы с Ангелом пришли к нему домой на Маяковского. Открыла соседка — в цветастом халате и босая. Узнала нас. Из комнаты вылетела «грецкая собачка — до старости щенок», Виола — и стала лаять на нас, припадая на задние лапы. Соседка проводила нас до комнаты Сэма и сказала, что сама уже беспокоится — пришёл телефонный счёт за международку, а кто оплачивать будет? Сэм никогда не закрывал комнату. На всех вещах лежала недельная пыль. На столе, рядом с полупустой пачкой «Голуаз» — стояла кастрюля. В кастрюле росла мохнатая зелёная плесень. Ангел взял у соседки счёт и сказал, что оплатит. Виола продолжала надрываться в коридоре, но в комнату не заходила. Ангел спросил, кто последний видел Сэма. Соседка сказала — дед Клим. За дверью деда Клима бесновался телевизор. Концерт Юрия Антонова. Ангел постучал. Дед спросил, — кто? Ангел ответил, — Ангел. Клим открыл. Был бледен и крестился. Не каждый день ангелы приходят. Узнал Ангела и начал приходить в себя. — Эка вы, молодые, всё шутки шутите, над стариками издеваетесь. Я уж думал, правда — ангел из Небесной канцелярии за душой моей пришёл. Ну и бес с ним, говори, чего? Ангел рассказал. — Ну, слушай. Аккурат в пятницу, я за пенсией собирался, в дверь позвонили. Я спросил, как водится — кто? Сказали — к Сэму. Открыл, а там девка стоит, вся в белом, а сама — чернявая такая. Открыл я, а она — прямым ходом к его комнате, даже не поздоровалась. Ну, он к ней в коридор вышел, обрадовался вроде как. Оделся — и ушли они. Ангел поблагодарил деда. Мы вернулись в комнату. Ангел включил магнитофон. Стояла кассета «Air», последняя вещь с «Moon Safari». Я взял пачку со стола и закурил. На пачке был записан телефон, рукой Сэма. Я показал Ангелу — код города совпадал с кодом на квитанции. В коридоре Виола лежала в углу — кончились силы. Мы попрощались с соседкой и пошли в переговорный пункт на Чайковского.
На улице шёл дождь. Мужчина в кителе и морской фуражке рылся в мусорном баке. В переговорном пункте было пусто. Ангел купил карточку, и мы вошли в кабинку. Трубку долго не поднимали. После двадцатого гудка женский голос ответил: «Алло, небесная канцелярия». Я спросил Сэма. — Извините, он сейчас не может подойти. А кто его спрашивает? Я назвался. Женщина пошуршала бумажками и сказала, — хорошо, приезжайте. И назвала адрес — в Питере, на Введенской. Добрались мы быстро — на 76 топике до Австрийской, а там пешком. Дождь продолжался — и поэтому на улицах почти никого не было, несмотря на выходной. Нужный дом оказался за 198 отделением связи. На стене был написан адрес, но дом был заброшен, причём давно. Ещё в школе мы с Сэмом там пару раз бывали, пили вино на крыше. Осторожно ступая по разбросанным кирпичам, мы зашли в парадную. Сильно пахло мочой и мокрой штукатуркой. -Чего надо? Ссать пришли? — в комнате на первом этаже на перевёрнутом ведре сидел бомж. Я сказал, что мы ищем Сэма. Что он должен быть тут. — Какой сегодня день недели? Я сказал, что воскресенье, но это, вроде как, к делу не относится. — А ты сходи в магазин на углу, купи портвейн — посидим, подумаем. Ангел остался с бомжом, я пошёл в магаз. Всё страньше и страньше, как любила говорить Королева Алиса. Я купил две бутылки — одну — на всякий случай — спрятал в рюкзак. Авось, пригодится в поисках. Когда я вернулся, Ангел с бомжом уже пили портвейн из гранёных стаканов. Бомж посмотрел на бутылку у меня в руке, потом на меня, потом — опять на бутылку. — Сказал бы раньше, что вы — ангелы. Для ангелов у меня всегда что-нибудь припрятано. Он достал из коробки за спиной ещё один стакан, на удивление — чистый, налил до краёв и протянул мне. -Угощайся. Райский нектар. Специально для ангелов. На бутылке было написано — «Мадера». И по вкусу было похоже на «Мадеру». Мы не пили уже с месяц -вместо этого играли в шахматы. Поэтому в голову ударило достаточно быстро. Контуры предметов стали резко очерченными, воздух — холодным и прозрачным. Мир стал разваливаться на составляющие его кадрики. Говорить расхотелось. Ангел тоже молчал. Похоже, у него тоже всё разваливалось на кадрики. — Значит, нужен Сэм? Всё очень просто. Сегодня, говорите, воскресенье. Бомж достал кусочек оконного стекла и положил его на кирпич. — Послезавтра, значит, вторник. Он взял осколок коричневой пивной бутылки и положил его на стекло. — Вы, значит, здесь, — показал на прозрачное стекло, — послезавтра — будете там, — показал на бутылочное. — А Сэм — он — здесь. Бомж взял второй кирпич и ударил по стёклам так, что осколки брызнули во все стороны. Кадрики начали складываться в сюрреалистичное кино. Мы с Ангелом сидим бухие и слушаем философствования бомжа, вместо того, чтобы искать Сэма. Видимо, непростое было это вино. Ноги не слушались. Похоже, что-то недоброе появилось в моём взгляде — потому что бомж взял принесённую мной бутылку и пошёл к выходу. — В этом доме — 48 дверей, одна — из вторника в пятницу. Если найдёте — Сэм там. Ошибётесь — обратно уже не вернуться. Лучше — поезжайте в Лахту. Он открыл дверь парадной. — А как тебя зовут?, — крикнул Ангел. — Иван Харонович. И хлопнул дверью.
Как мы оказались в Лахте, я не помню. Смутно помню, как бродили по дому, открывая все двери. Странно — двери были, никто не растащил. Вздыбленный паркет, разбитые окна, брошенные книги. Потом — мы — в Лахте. Иван Харонович явно что-то подмешал. Между — ничего. Часы показывали восемь вечера. Дождь продолжался. Голова болела страшно. Домой я вернулся около десяти. С Ангелом мы расстались на «Василеостровской». За всю дорогу из Лахты мы едва ли произнесли десяток слов на двоих. Было плохо. У Ангела была зажигалка «Зиппо», поэтому всю дорогу я прикуривал у него. Сейчас, дома, я понял, что спички есть только те, которые я взял у Сэма в комнате — и они в пальто. В кармане пальто — кроме спичек — обнаружился сложенный вчетверо лист бумаги. Я закурил, развернул — и стал читать. Это было письмо, письмо от Сэма. Вообще Сэма было сложно сподвигнуть что-либо написать. Но почерк был явно его. «Привет. Честно говоря, не знал, что вы найдёте меня так быстро. Хотя, скорее всего, вы с Ангелом ничего помнить не будете — потому что то, что вы увидели понять просто так, без подготовки, невозможно. Голова не такая простая штука, чтобы вот так дать себя испортить. Думаю, мы ещё увидимся. В метро, на улице или на концерте. Я — между вторником и пятницей, брожу из комнаты в комнату, сам не знаю, где и когда окажусь С.К.» Я подумал, что Сэм употребил какой-то сильный галлюциноген и вышел во внутренний космос. Возможно, галлюциноген он достал через то, что называется «Небесной Канцелярией». И Иван, Харонов сын, когда понял, что мы с Ангелом повелись на мистификацию и пришли, подмешал нам в вино тот же самый галлюциноген. Я позвонил в справочное — уточнить код города. Мне сказали, что такого кода нет, что — ошибка. Я сказал, что код написан на квитанции. Спросили номер Сэма. Точно, ошибка. Квитанцию оплачивать не нужно. Я извинился и положил трубку. Набрал номер. Несуществующий номер или код услуги. Всё страньше и страньше. Заварил кофе. Выпил, выключил свет и лёг спать.

<2005-2013>

Рубрика: Cabbages and Kings, книги, слова-слова | Оставить комментарий